Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

"Человек - это изобретение недавнее. И конец его, быть может, недалек... человек исчезнет, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке".

Мишель Фуко,         "Слова и вещи".

 

 

 

 

ЙОГАТЕРАПИЯ 

В РОСТОВЕ-НА-ДОНУ

УРОКИ ЙОГИ
ЙОГАТЕРАПИЯ
ТАЙСКИЙ МАССАЖ

+7-951-832-04-14

https://vk.com/yogayoffe

 

 

ТАТУ В РОСТОВЕ            И КРАСНОДАРЕ 

Р. Френч. Там, где заканчивает философ, начинает врач

 Роджер Френч

ТАМ, ГДЕ ЗАКАНЧИВАЕТ ФИЛОСОФ, НАЧИНАЕТ ВРАЧ: МЕДИЦИНА И КУРС ИСКУССТВ В ОКСФОРДЕ ТРИНАДЦАТОГО ВЕКА

 

 

Where the Philosopher Finishes, the Physician Begins: Medicine and the Arts Course in Thirteenth-Century Oxford

(Roger French  "DYNAMIS. Acta Hisp. Med. Sci. Hist. Illus. 2000, 20, 75-106.)

 

 

 Предисловие переводчика

 Об авторе 

Роджер Френч (Roger French, 1938–2002) признан одним из ведущих кембриджских исследователей истории западной медицины, от Средневековья до Ренессанса и раннего Модернити. Автор восьми книг и множества статей, Френч известен как исследователь истории восприятия арабских переводов текстов Галена — в Средневековье и в Ренессансе, и способов их функционирования в университетских образовательных программах этого периода; истории исследований грудной клетки и физиологии сердца; европейской истории диссекции и вивисекции и создания нового концепта "анатомизации" западной медицины. 

Его метод всегда сочетал в себе тщательный анализ медицинских текстов с постоянным удерживанием трех аспектов: академического, религиозного и экономического, аспектов, присутствующих в каждом средневековом медицинском тексте (последняя книга Роджера Френча (изданная посмертно) — Medicine Before Science: "The Business of Medicine from the Middle Ages to the Enlightenment" 2009). 

Его первая книга "Роберт Витт, Душа и Медицина" (Robert Whytt, the soul, and medicine 1965), как следует уже из названия, посвящена шотландскому врачу 18 века. И хотя вскоре Френч сосредоточится на медицине Средневековья и, как отмечается в его кембриджском некрологе, «после 1975 года он никогда больше не проявит интереса к темам периода после 1657» (дата смерти Уильяма Гарвея, в анатомии которого Роджер Френч стал всемирно признанным экспертом), изначальный интерес к роли Души в натуральной философии и медицине будет оставаться в центре его внимания и в позднейших исследованиях.  

В настоящей статье, опубликованной за два года до смерти, Френч, анализируя текст "De differentia spiritus et anime" Кусты ибн Лука (10 век) и оксфордскую глоссу к нему (13 век), в полном соответствии со своим методом касается всех трех вышеназванных аспектов в становлении новой роли Души в медицине 13 века. Он пишет о том, как Дух превращается в этот период в "поверенного Души во всех ее действиях", и как в университетских курсах этот неаристотелевский текст становится строго подчиненным "De anima" Аристотеля.Современное значение этой работы, пишет Френч, в том, что она показывает, как случилось, что греческая философская доктрина была признана в христианском обществе.

"..Христианин знал из своей Библии и от отцов Церкви, что "Дух" может быть дыханием Бога, которое, вероятно, он вдохнул в Адама. Или носиться над водами. Или быть ипостасью Троицы.

Намного менее определенно он знал о том, что Душа является нетленной частью человека. Но греческая философия и медицинские доктрины Души и Духа принесли с собой большой багаж коннотаций, которые в своем большинстве были физическими и имели очень мало общего с библейским и святоотеческим учением..." 

Но перед тем как перейти к тонкому концептуальному анализу Роджера Френча, я кратко обрисую два исторических контекста этого переломного для христианской антропологии периода — теолого-политический и теолого-медицинский. Надеюсь, что это поможет читателю лучше понять значение статьи Френча, а также то, чем обусловлен мой интерес к ней. 

 

 1. Теолого-политический контекст

"...Почему рационалистическая арабская версия Аристотеля становится для авторитетных теологов сигналом о смертельной опасности? Редко когда били они такую тревогу, кроме как в случаях, когда было уже слишком поздно. Ответ в том, что сотни людей всем сердцем уверовали в то, что ислам побеждает христианскую цивилизацию; что Аверроэс рационалистичнее, чем Ансельм; что сарацинская культура, хотя и была более поверхностной, на деле превзошла нашу ( христианскую) культуру...

...Обратившись к войне, которую вели альбигойцы, мы видим, что это был удар, пробивший брешь в самом сердце Европы, и блестящая победа новой философии, которая чуть было не покончила с христианским миром навсегда..." 

(Gilbert Keith Chesterton "The Five Deaths of the Faith" The Everlasting Man - вариант перевода мой – Д.С.). 

Непосредственно перед фразой, составившей этот эпиграф, Честертон пишет: ответом христианской теологии был Аквинский: "...В ответ Аквинский, овладев всем знанием, находящимся ранее в полной компетенции Аристотеля, занимает его пост…" 

В изданном у нас великолепном, хотя и несколько сокращенном и отредактированном, согласно воззрениям того времени (1925), переводе Н. Трауберг, – " Аквинский воссел на престол Аристотеля", – звучит, конечно, очень красиво, но, на мой взгляд, "престол" несколько затушевывает суть дела. Я бы перевел даже – становится "постовым под знаком Аристотеля". ( Если проводить грубую историческую аналогию, то Фома становится "постовым Аристотеля" примерно в том смысле, в каком Жак Лакан становится "постовым Фрейда": можно, конечно, считать его целью не допустить послевоенного возвращения из Нового Света в Европу примитивизированных версий психоанализа – ни в теориях, ни в практиках, но, учитывая, что сам фрейдовский психоанализ был для него "пробным камнем" для пересмотра структуралистской традиции речи и языка, и что его "возвращение к Фрейду" было возвращением к "новому Фрейду"). 

Известно, что у многих теологов 13 века, и у Фомы в частности, Аристотель носил имя Философ (с большой буквы). Однако чтобы точнее понять смысл этого титула, нам не нужно забывать, что веком раньше Петр Дамиани закрепил за философией (то есть логикой и диалектикой) подчиненную теологии роль "слуги" или, как устоялось, "служанки" теологии, и обозначил эту роль как искусство вести диспут, но не как орудие познания Всемогущества Бога и законов Природы (контингентных - обусловленных включением в процесс познания - его активного христианского субъекта - в The Roots of the Western Concept of the Laws of Nature).

А также, если учитывать, что как Аквинский, так и его учитель Альберт Великий представляли орден святого Доминика, созданный им для того, чтобы своим искусством проповедей и публичных диспутов с ведущими теологами катаров предотвратить альбигойское кровопролитие, то становится понятным, что титулование Аристотеля Философом у святого Фомы вовсе не означает, что он был "аристотелевиком" как теолог. 

Образно говоря, закрепление за Аристотелем имени "Философ" означало скорее выбор оружия для дуэли и судьи-секунданта, но не последнюю инстанцию теологической истины и, конечно же, не "Философ" был причиной дуэли. Равно как и Авиценна и Аверроэс, жившие и писавшие свои труды на два с половиной и почти на век раньше, не были реальными оппонентами в этой "теолого-политической дуэли" – в растянувшемся на столетие диспуте, не прекращающемся со дня основания ордена святым Домиником (в файле "бессмертие"). 

Учение катаров, с представителями которого вел теологические диспуты святой Доминик, странствуя от общины к общине, своим острием было направлено в самое сердце христианского Бессмертия – Воскрешение восславленного Тела. (Оболочка из плоти была сотворена у них богом зла, заточившем в нее человеческую "искру света", созданную хорошим богом.). Несомненно, что это задавало и новую рамку для решения фундаментальных теологических проблем – рамку схоластического диспута. 

Прямыми противниками его выдающегося последователя по ордену – Альберта Великого, – были также и представители "Братства Свободного Духа", воззрения которых составили его "Compilatio de novo spiritu" в 1270-х. Их учение, как и учение катаров, лишало восславленное тело Святого Духа, поскольку согласно ему Святой Дух процветал исключительно в Душе, и каждый в своей автономной практике мог достичь единения души с Богом. Ученик Альберта, другой великий доминиканец Фома Аквинский, в своих комментариях к Сентенциям, опровергая положения катаров, пишет, что, поскольку Душа есть форма Тела, а каждой форме соответствует ее собственная материя, то при Воскрешении Душа воссоединится не с небесным или эфирным телом, и не с телом животного (как в катарских перевоплощениях, конец которым может положить только их обряд consolamentum), но с человеческим телом – из плоти, костей и органов.  

Не хочу быть неправильно понятым. Я вовсе не утверждаю (и не приписываю этого Честертону), что катарские интеллектуалы, братья свободного духа, патарены или диссиденты из других религиозных меньшинств и были носителями "арабской версии Аристотеля" и простроенной на ней "новой философии". Дело могло обстоять несколько сложнее. 

Многие исследователи сегодня проблематизируют ту роль, которую играли инакомыслящие меньшинства в Западном христианском мире и в становлении схоластической культуры 11–13 веков.

Так, например, Роберт Мур в "Формировании Преследующего Общества: Власть и Девиантность в Западной Европе 950–1250 (Robert I. Moore (The Formation of a Persecuting Society: Power and Deviance in Western Europe, 950–1250 1987) считает, что рост преследований этих меньшинств не является ни естественным, ни необходимым, но был частью программы борьбы новой элиты за легитимацию и господство.

Дэвид Збирал в "Cathars as Cultural Waste: A Global Theory of Cathar Heresy as the Other‛ of a New Social Order 2012" показывает, что катарская ересь была по большей части сконструирована самими схоластическими интеллектуалами, представителями новой университетской и монашеской элиты, и функционировала в их диспутах в качестве ведущего образа "Чужого". "Чужой" был создан путем "систематизации, трансформации и гиперболизации дуалистических и иных учений, реально возникающих в не связанных между собой неортодоксальных группах" и создан для того, чтобы "заново утверждать, чем должен быть новый христианский мир, а чем он быть не должен". "...Этот образ "Чужого" использовался как оружие в борьбе за новую Христианскую идентичность, возникающую в 12–13 веках и основанную на позитивности мирского, на принятии христианским светским обществом идеи чистилища и на новой экклезиологии..." 

"Новый христианский мир" был миром схоластики, очищенным от многих элементов аскетической мысли и практик, которые прежде составляли норму христианской культуры. Под лейблом "катарской ереси" участники схоластических диспутов стремились делегитимизировать элитарное аскетическое христианство, в котором усматривали своего главного соперника в борьбе за духовную и политическую власть.

Полемика против катарской ереси, резюмирует Збирал, служила не столько для очерчивания конкретных еретических меньшинств, сколько была направлена против любых форм аскетического или элитарного монастырского христианства, его духовных, интеллектуальных и телесных практик, составляющих "религиозную виртуозность" прежнего христианского мира.  

Вполне вероятно, что этот же "Чужой" послужил и границей для "автономизации" Души (и наделения ее ведущей ролью) в схоластических диспутах, границей, которую нельзя переступать (напрочь отрицая, подобно катарам, воскрешение во плоти ), но внутри которой можно двигаться относительно свободно. Эта новая автономная и главенствующая роль Души постепенно, по мере поступления новых переводов Аристотеля, проникает в теологию, формируя ту "новую философию", которая, по словам Честертона, "чуть было не покончила с христианским миром навсегда", и оттуда – в медицину.

 

 2. Теолого-медицинский контекст

Поэтому неслучайно текст сирийского христианина 10 века Кусты ибн Лукка "De differentia spiritus et anime" («О различии между Духом и Душой»), который Роджер Френч анализирует вместе с оксфордской глоссой к нему, был настолько важен в 13 веке, что стал единственным текстом "неаристотелевского происхождения" (то есть не принадлежащего самому Аристотелю или к текстам, комментирующим его), включенным в почти полностью аристотелевский университетский курс.  

Концептуальное различие Души и Духа фокусировало на себе все, или почти все, основные вызовы, которые были брошены христианской теологии и христианской медицине – тем клубком проблем и их решений, которые Честертон суммарно назвал "новой философией". Но перед тем, как  перечислить эти вызовы, стоит кратко коснуться отношений между теологией и медициной в 13 веке: чем они были друг для друга. (Подробнее об этом - см. "Паттерны отношений между медициной и религией" в "The Case of  Arnau de Vilanova" Joseph Ziegler 1998). 

 Альберт Великий попытался положить четкие дисциплинарные границы между теологией, медициной и натуральной философией: обсуждаемый вопрос должен определять и авторитеты, привлекаемые для его решения. Если речь идет о Вере и нравственности, авторитетами должны быть не философы, но Августин. Если вопрос касается медицины – Гиппократ и Гален; а когда дело касается природы вещей (natura rerum) – предпочтительным авторитетом должен быть Аристотель. 

Однако в действительности все обстояло несколько сложнее. Почти все ведущие теологи 12-14 веков (включая самого же Альберта) постоянно обращались к медицине для решения самых что ни на есть теологических вопросов Веры – от идентичности восславленного Тела при воскрешении до природы и способностей Души и Свободы Воли. 

Иначе и не могло быть, потому что в вызовах, брошенных "арабской версией Аристотеля" христианской Вере, эти "дисциплинарные границы" почти никогда не соблюдались. 

Приведем пример. 

В «Сентенциях» Петра Ломбардского есть вопрос, ответы на который растянулись более чем на два века и вызвали споры как между ведущими теологами, так и университетскими медиками. Вопрос был о том, соединяется ли пища, усвоенная человеческим телом, с его "семенным ядром", основой человеческой субстанцией или Истиной Человеческой Природы (Veritas Humanae Naturae). Veritas Humanae Naturae была первородной плотью, доставшейся нам от Адама, которая никогда и ни с чем не смешивается, самоумножается и является гарантией того, что Тело при Воскрешении соберется из частиц, где бы и в ком бы они не были рассеяны, то есть восстанет идентичным конкретному смертному телу. 

Казалось бы, согласно дисциплинарному разграничению Альберта этот вопрос должен относиться к натурфилософии (с которым столкнулись теологи в "Возникновении и уничтожении" Аристотеля): участвует ли пища в росте тела, и как.

Или же в несколько более поздних своих формулировках и ответах этот вопрос начинает выглядеть как "чисто медицинская" тема: какими способами можно сохранить "Humidum Radicale" – медицинский аналог и контр-партнер "Veritas Humanae Naturae", невосполняемую человеческую субстанцию, ответственную у Авиценны за продолжительность жизни.

Таким аналогом сделали его сами теологи.

Благодаря тому, что "Humidum Radicale" обеспечивала не только продолжительность жизни, но еще и идентичность тела смертного (его "врожденного каркаса" – симметрию и пропорции телесных членов на протяжение жизни), и так же, как и Истина Человеческой Природы, передавалась с семенем, теологи 13 века позаимствовали у Авиценны этот концепт в надежде сохранить с его помощью идентичность Восславленного Тела (то есть тела смертного и тела воскресшего), идентичность, которую ранее обеспечивал "Veritas Humanae Naturae".

Современные исследователи иногда называют Истину Человеческой Природы "средневековым аналогом ДНК", но эта несколько грубая метафора скорее подходит для "Humidum Radicale". Потому что изначально сформулированный Ансельмом Ланским концепт "Veritas Humanae Naturae" обсуждался в темах первородного греха и Воскрешения – то есть в темах, которые, согласно дисциплинарному разграничению Альберта, были вопросом Веры.

В этом диспуте, не прекращающимся в течение более чем двух веков, движение было встречным и "маятниковым" (от теологов к медикам и натурфилософам и обратно). Например, теологический характер (а вскоре это будет означать и натурфилософский характер) уступок, "сдвижек" в концепте Veritas Humanae Naturae", побудил медиков к окончательному овеществлению "Humidum Radicale", а позже – к поискам средств (от гигиенических режимов галеновской медицины до алхимической магии медицины Ренессанса) для ее сохранения и даже восстановления. 

В данном исследовании Роджер Френч, анализируя оксфордскую глоссу, кратко касается той роли, которую сыграли в этом медицинском овеществлении "Humidum Radicale ( здесь же в тексте ниже) университетские преподаватели философии.

 Если же говорить об отношениях теологии с медициной, то, несмотря на дисциплинарные разграничения, и не только теоретические, как у Альберта, но и практические, внутри "университетских гильдий", о которых пишет Роджер Френч ( "..Человек мог переходить из профессиональных учителей философии в преподавание медицины, а затем, возможно, и анатомии. Но при этом он изменял свой способ выражения, менял свои античные авторитеты и свои экспертные заключения. Средневековые диспуты философов с врачами наносили удары по коммуникативному взаимоограничению дисциплин, находящихся в отношениях подчинения и подчиняемости, но не по их способам исследования природной истины"), то здесь скорее наблюдался встречный процесс взаимного становления.

Теологи, по меткому выражению одного из современных исследователей С. Р. Moudarres, часто надолго "крепко приклеивались" к своим медицинским контр-партнерам, и, по мере нарастания напряженности диспута, как в самих своих суждениях, так и в способах их выражения "все более уравнивались с ними" в этом тесном соперничестве. Поэтому в рассматриваемом примере и медицинский, и натурфилософский ответы на это вопрошание были, согласно разграничению Альберта, в первую очередь вопросом Веры. Ведь если в процессе усвоения пища соединяется с Veritas Humanae Naturae уже в семени, (или если семя пополняется в процессе питания), то само питание становилось процессом самоотчуждения сразу в двух смыслах: во-первых, разрывалась "генетическая линия" от Адама, то есть наследуемость в человеке самого божественного творения; во-вторых, поскольку теолого-медицинский аналог "Humidum Radicale" обеспечивал пропорции и симметрию телесных членов на протяжение жизни, то и сам индивид мог уже в этой жизни становиться "нумерически и индивидуально другим". И нет ничего удивительного, что ответом на этот "медицинский" вопрос был ответ Веры: в 1277 Этьен Тампье осудил положение "homo  per nutritionem potest fieri alius numeraliter et individualiter"  как ересь. 

И вот здесь, в решении этой проблемы, работа "О различии Духа и Души" (так же, как и во многих других случаях) могла обретать критически значимую концептуальную роль. Дело в том, что если ранее считалось (например, у Петра Капуанского), что воскресшее тело соберется из тех же самых частиц, которые составляли тело смертное, с помощью своей же собственной природы – то есть Духа Святого, который присутствует в каждой из этих частиц, и каждый телесный член будет состоять из тех же самых частиц, что и при жизни, то новое решение Фомы Аквинского было иным. Признав частичную взаимозаменяемость гомогенной плоти (костей, нервов, органов, членов: кусок плоти, например, из указательного пальца может вернуться при воскрешении в средний), Фома, для того чтобы удержать материальную идентичность Восславленного Тела, обращается к рациональной Душе. Он говорит, что в воскресшем теле восстанет именно та плоть, которая при зачатии была впервые оживлена Рациональной Душой, поскольку она вкушает "совершенство более совершенное" (perfectius virtutem speciei participat), чем плоть, которая нарастает из пищи в течение жизни.

И эта роль Рациональной Души, вероятно, оставалась одной из существенных причин, по которым положение Петра Оливи о том, что рациональная или интеллектуальная Душа не есть форма человеческого тела, была признана на Вьеннском соборе (1312) ересью, и два века спустя V Латеранский собор безоговорочно и буквально подтвердил ту же формулировку.  

Таким образом, на протяжение 12 и 13 веков медицина занимала интересное и достаточно парадоксальное положение: с одной стороны, как пишет ниже Роджер Френч, внутри университетского образования складывается жесткое дисциплинарное разграничение, когда гильдия обучающих мастеров одновременно является и консорциумом учителей, а теоретические построения (внутри гильдий философов и медиков) служат "интеллектуальным обоснованиям институциональных разграничений". Но с другой – продукты медицинской теории (полученные при университетских отношениях философии и медицины как подчиняющей и подчиненной дисциплин) – продолжают использоваться в теологических диспутах с не меньшим доверием, чем во времена врача Экклезиаста, который получает свои знания непосредственно от Бога и во время своей практики общается с Богом через молитву. Хотя традиционный христианский "medicus", как показывает Френч, постепенно превращается в нового "physician" и не может больше оспаривать тех принципов-аксиом, которые он получает от "натуралиса".   

 

Там, где заканчивает философ, начинает врач: медицина и курс искусств в Оксфорде тринадцатого века

 

В тринадцатом веке английские университеты отличались от остальных, особенно на юге Европы, в двух важных аспектах: в них намного больше обучали натуральной философии, и меньше медицине. Но сохранившиеся записи студентов второй половины столетия показывают, что медицине было уделено внимание в курсе лекций по натуральной философии. В этом обсуждении исследуется природа этих медицинских документов в рамке институциональных и интеллектуальных отношений между медициной и философией.

 

Введение

 Аристотелевский цикл обучения философии природы в Ликее, по видимому, начинался с Физики, которая истолковывает общие основы естественного изменения, или движения. 

Затем Аристотель переходит к объяснению, как эти основные принципы вступают в действие в ряде реальных ситуаций, от космологии до свойств земных элементов и их смешений.  

Он не заканчивает одной работы и переходит к следующей, но оставляет каждую из них в недоделанном состоянии, с тем, чтобы она могла бы быть преобразована в будущем, возможно, к следующему циклу лекций, после того как он и его коллеги поработают над ней побольше.  

 Современные издатели часто указывают на неполноту того или иного аристотелевского текста, и, вероятно, что он сам никогда и не доходил до того, чтобы пожелать представить на рассмотрение законченную версию какого-либо из своих отдельных трудов.  

В цикле, последующем "Физике", он часто обращается к ней, и перенаправляет к ней в своих других работах о природе, чтобы показать, как они здесь связанны между собой, и, по крайней мере, один раз, ссылается на "наше первоначальное обязательство", как на единый большой проект, частями которого все они были. (см. примечание переводчика 1 - ДС) 

Позже редакторы Аристотеля увидели эту последовательность, и, как правило, монтировали собрания его работ о природе таким способом, который вел от главных принципов к ситуациям, где форма доминирует над материей, и это касалось и одного из самых сложных, и самых значимых вопросов природы - природы и действий души. Конечно, это была человеческая душа, и хотя "De anima" не так велика как "Физика", работы приуроченные к ней в "Parva naturalia", расширили круг и значимость средневековых аристотелевских изысканий. Аристотель признавал, что надлежащим предметом исследования людского рода является человек, и излагая учение о человеческой душе и теле, Аристотель делает замечание, что естественным конечным пунктом  философии природы может быть медицина. 

Сам Аристотель не обучал медицине в Ликее, потому что она была производящим, а не свободным искусством, но он также часто указывал, что физическая основа людской природы может быть искажена тленной природой человека. Многое, вытекающее из этого, было принято учителями средневековых университетов, когда они начали излагать аристотелевские труды о природе в учебном курсе. 

Здесь не место пересказывать историю изобретения средневековой натурфилософии. Но достаточным будет напомнить, что мастера северных университетов использовали труды о природе, систематически переводимые на первых порах - с конца двенадцатого века и далее - почти исключительно врачами из Солерно, и чаще всего эти переводы были разрозненными и незаконченными. (см примечание переводчика 2)

В первой половине тринадцатого века, во время когда аристотелевские труды о природе были запрещены в Париже, они усиленно изучались в Оксфорде, побуждая учителей, таких как Адам Бакфельдский (Adam de Buckfield (1220-1294) к поясняющим комментариям. (Имеется ввиду локальное осуждение 1210: "Ни книги Аристотеля по естественной философии, ни их комментарии не должны быть прочитаны в Париже публично или тайно, под страхом отлучения" - Д.С.

Во второй половине тринадцатого, когда запреты в Париже были сняты, ранний английский 

интерес к незаконченным солернским переводам трудов Аристотеля о природе привел к производству "Оксфордских", или "англоязычных" глосс, которые становятся общим достоянием множества учителей и их студентов: за полвека, или около того, это уже был английский метод преподавания его трудов о природе. Примечания к лекциям были написаны на просторных полях учебника тринадцатого века по натуральной философии. (Выглядели эти примечания должно быть вот так, как здесь к одной из "либри натуралис";  фотографии оксфордского учебника натуральной философии найти, к сожалению, не удалось.- Д.С.) 

Хотя медицинские факультеты были учреждены в английских университах средних веков, они не были ни значимыми, ни многочисленными.

Число студентов, проходящих через них, было мизерным по сравнению с факультетами европейского юга; и в отличие от университетов Испании и Италии, мало кто считал, что они необходимы, или даже желательны (3). 

Что было значимо в английском образовании - это получить MA (магистра искусств), а точнее получить звание ученой степени в корпорации учителей. Каждый благовоспитанный и хорошо образованный человек был мастером, либо из светских школ, либо из щкол монашеских орденов, в которых было согласованно, и не подвергалось сомнению, что физический мир есть объект Аристотеля. 

Человек с таким образованием вполне мог, если пожелает, продлить свое обучение в медицине. Но для университетского образования это не было необходимым, и ему не обязательно было попадать в категорию "докторов" ( в нашем современном понимании): он мог давать советы медицинского характера сильным мира сего, даже таким как прелаты. 

Поэтому интересно отметить, что студенты Оксфорда второй половины 13 века получали в стандартных (4) лекциях о трудах Аристотеля по природе введение в медицину намного более детально, чем это было с очевидностью оправданно,  предписывалось самими аристотелевскими текстами (5). 

 Они читали все эти  libri naturales, в последовательности указанной ранними комментаторами, начиная с "Физики", но их кардинальной точкой было  "De sensu et sensato" ( "О чувственном восприятии"), один из семи коротких трактатов, составляющих "Parva naturalia". 

Именно здесь Аристотель утверждает, что натурфилософ должен быть осведомлен об основных принципах (первопричинах) здоровья и болезни ( но, конечно, не о техниках ее лечения), так как эти явления могут встречаться только у живых существ, т.е у предмета вышеуказанного "первоначального обещания". ( примечание автора 6) 

Это было закреплено как апофегма: "Как сказано в книге "О чувственном восприятии", там где философ заканчивает, начинает врач ("quia ubi naturales terminant ibi incipiunt medici ut dicitur in libro de sensu et sensato")" - утверждали оксфордские учителя.

  Это было аксиомой, которая сослужила хорошую службу университетским докторам. Перехваченная у Исидора Севильского (8), она была именно тем, что доктора, времен новых университетов, хотели чтобы так думал каждый. Твердо обосновывая теорию медицины новой философией Аристотеля, они могли утверждать себя безмерно, даже до такой степени, которая была необходима, чтобы в конечном итоге преодолеть традиционные подозрения их в алчности, и в меньшей значимости чем честный практикующий врач. (См. дополнение переводчика в конце примечаний).

 На самом деле важнейшую роль в этой истории, играет ее бэкграунд - попытки медиков закрепить за собой место в университетской корпорации.

 Рост северных университетов как официальных группировок учителей приблизительно совпадает с переводом трудов о природе Аристотеля на латынь.

И хотя врачи школы Солерно пользовались некоторыми из этих работ уже несколько десятилетий, на севере, как мы можем увидеть, эти же переводы использовались для бизнеса философов.

 В предыдущем столетии "medicus" был признан чем-то вроде эксперта по вопросам мира природы и его микрокосма, человеческого тела, но в этом столетии, его все чаще называли "physicus", потому что он изучал "Physica". 

Но некоторые из тех, кто участвовал в переводе нового Аристотеля, считали, что они одни знают что есть настоящая философия природы, и презирали медицинский промысел (и врачебное сословие). Альфред Сарешельский ( Alfred of Sareshel 1175 - 1245 Alfredus Anglicus, Alfred the Philosopher, Alfred the Englishman) один из первых переводчиков и комментаторов этих текстов, считал себя философом, и насмехался над врачами, как над корыстными толкователями болезней (9).

 Этим было полностью обоснованно разграничение научной литературы, относящейся к чисто интеллектуальным темам, таким как натуральная философия, стоящей выше руководств по ручным ( а значит руководствуемым руководствами, а не "фундаментальными трудами" - по принципу - ДС) и производящим исскуствам, таким как медицина (10); оно основывалось на домыслах о медицине, как о техническом спецпредмете, который Аристотель, образец философа для нового курса искусств, недаром не включил в свою учебную программу в Ликее.

 Такое отношение к врачам не способствовало их уверенности, что будет легко сохранить за своим предметом место в северных университетах. Очевидно, что до того как врачам удалось учредить свой факультет в Оксфорде, философы мало внимания уделяли медицине.

 Здесь примером может служить Адам Бакфельдский ( Adam de Buckfield (1220 – 1294), который прокомментировал, похоже, все аристотелевские труды о природе, до конца 1240-х; то есть до расцвета оксфордского медицинского факультета, до философских уставов, и во времена, когда труды о природе еще были запрещены в Париже.  Но в своем комментарии к "De differentia spiritus et anime" он не относится к медицине, как к теме для дисскусий  (11) 

 Например, он не воспользовался возможностью расширить количество тем, обсуждаемых учителями позднее: искусств "самого прославленного" Гиппократа и разногласий между философами и врачами о числе сердечных желудочков, происхожденнии вен, истоков артерий и нервов, и функций желудочков головного мозга.

 Все это станет общеизвестными темами дисскусий, но вероятно, только после того как медики утвердят в университетах свою дисциплину, и в способе обучения произойдет сдвижка - от комментария к диспуту (12).

 Адам в своем комментарии преследовал совершенно иную цель, а именно, структурировать текст таким образом, чтобы читателю и студенту его аудитории, из этой структуры, стали видны и понятны намерения автора во всех ее частях.

 Строго говоря, он был скорее экспозитором, а не комментатором в полном смысле слова, потому что комментатор - после своей процедуры экспозиции - освещает темные места текста и раскладывает проблему на ее составляющие, из сравнения с другими авторами и другими предметами.

Хронология этих изменений очень важна.

 Если коротко - Адам Бакфельдский, комментировал труды о природе, в 1240 -х, и, возможно ранее, когда Аристотель был все еще запрещен в Париже, и когда комиссия, назначенная Папой Григорием IX в 1239 году, для изъятия из текстов Аристотеля наиболее вредоносных частей, все еще заседала.

Принято считать, что Роджер Бэкон начал преподавать натуральную философию в Париже в середине 1240-х, а к 1252-му английское землячество в Парижском университете, уже оказалось способным утвердить "De anima" в качестве обязательной части учебной программы. Вскоре в университете был предъявлен и полный список других "libri naturales".

«Старшее собрание» работ по природе, "corpus vetustius", появляется - по видимому до промульгации этих актов - и представлено соответствующими текстами (13), которые могли возникнуть в Оксфорде: один из самых старейших экземпляров был написан ( и аннотирован) английским письмом, и состоял из двадцати кусков, которые были собраны к 1250 году, и эти его части могли быть старше на десятилетие (14). 

1. Медицина в образовательном курсе искусств

1.1. De sensu et sensato

Таким образом, когда мы встречаем медицинские ссылки в лекциях бакалавров, уповающих на звание оксфордского учителя, мы обнаруживаем ( внутри окфордских глосс) дисциплину, которая еще не была официально зарегистрированна в университете. Ни один медик с английским образованием не был известен в тринадцатом веке, и до четырнадцатого не было ни одного факультета, присваивающего медицинскую степень. (15). Лектор по натурфилософии не отслеживал - ни того что делали медицинские учителя за стенами факультета, ни медицинской литературы в целом. 

Но в том что он говорил, мы можем увидеть некоторые материалы и техники, с помощью которых было возможно защищать и развивать институциональную медицину. 

Рассмотрим сначала "De sensu et sensato". Как правило, в отличие от медика, учитель натуральной философии называет себя naturalis. Натуралис рассуждает ( как и заповедовал Аристотель) о первопричинах здоровья и смерти, в то время как практикуюший медик на это не покушается (16). Конечно, не все медики были столь незатейливо практичны, но сами принципы которые они исследовали, были принципами вторичными, или "проксимальными" (17). Даже когда медики размышляли о принципах самих жизни и смерти, это были иные принципы.(18). 

Конечно, натуралис осознавал, что и у медицины имеется своя теоретическая, спекулятивная сторона (19); но различия и отношения между обеими дисциплинами были различиями и отношениями подчиненности. Это тоже следовало из аристотелевского учения, объясняющего как принципы подчиненной науки заимствуются у дисциплины, которой она подчинена. 

Врачи, возможно начиная с Авиценны, были полностью связаны  невозможностью проблематизировать изнутри медицины аксиомы, импортированные из натуральной философии: ложной была уже сама попытка это делать. Что является доказанным в подчиняющей (subalternatingдисциплине должно быть беззаговорочно принято в подчиненной (subalternated ) дисциплине (20). 

Это отношение подчиненности являлось интеллектуальным обоснованием институциональных разграничений. Консорциумом учителей была гильдия обучающих мастеров. Как и любая другая гильдия, эта признавалась законом, при условии, что она выполняет реальные торговые сделки. 

 С момента признания, только одна она считалась единственным законным авторитетом в своей практике. А поскольку эта гильдия продает знания, философы, а позже медики, устанавливали свои собственные учебные программы и своих собственных авторитетов. 

Медицинский факультет возникает почти как гильдия внутри более широкого консорциума учителей, а в Италии, по крайней мере, даже у таких специалистов как анатомов, была  своя собственная, цеховая (guild-like) автономия. 

 Человек мог переходить из профессиональных учителей философии в преподавание медицины, а затем, возможно, и анатомии. Но при этом он изменял свой способ выражения, менял свои античные авторитеты и свои экспертные заключения. Средневековые диспуты философов с врачами, наносили удары по коммуникативному взаимоограничению дисциплин, находящихся в отношениях подчинения и подчиняемости, но не по их способам исследования природной истины. 

В средневековой натуральной философии, задаваемая ею последовательность аристотелевских "libri naturales", выглядит, отчасти как последовательное соединение подчиненных с подчиняющими.  

Даже неаристотелевский трактат "De differentia spiritus et anime" ( "О различии духа и души" ), как утверждал сам его комментатор Адам Бакфельдский, является подчиненным "De anima".

Более того, он был последней ветвью в соподчинении, "завершающим" трудом, поскольку в нем Дух в целом, обсуждается как общий поверенный для всех действий Души  (Выделено мной - Д.С.)

Поэтому "De sensu et sensato" была книгой подчиненной (subalternatus) "De Anima", и одновременно, подчиняющей ( subalternans) медицину. 

Связью между обеими дисциплинами, пунктом доставки философских аксиом в медицину, была "Исагогика" Хунайн ибн Исхака, известного под латинским псевдонимом "Johannitius". 

Она называлась еще "Артицеллой" ( Articella) и была главным трудом во всех средневековых учебниках медицины, и, в то же время, единственной, упоминаемой в оксфордских лекциях работой, в которой содержалась хоть какая-нибудь медицинская теория. (9) 

Она представляла очень короткий дайджест основ греческой медицины, настолько компактный, что врачи из Солерно и других школ, должны  были проводить поиски в более обширных трудах Аристотеля, Галена и даже Авиценны, чтобы что-нибудь из нее для себя понять. 

Указывая своим студентам (которые еще не были философами), что медицина подчиненная (subalternated) философии дисциплина, учитель также давал им основы медицины: в обязательном порядке он знакомил их с неопровержимыми философскими аксиомами, которые медик должен принимать без вопросов. Что говорили эти аксиомы? 

А именно то, что ничего не может быть более фундаментального для мирокартины перипатетика, чем четыре элемента и четыре качества, разделенные попарно между элементами.

Взаимодействуя между собой, этим качества, есть то, что производит смешанные тела и все действия в подлунном мире, и из последних и состоит весь бизнес медика. 

Отвлекаясь от этих медицинских частностей, (указывал оксфордский учитель философии), смешение качеств производит  "complexio", и даже причинно-следственные связи в воздействиях небесных тел на землю и являются "complexioning". 

Но «complexion» ( сочетание сухости и влаги, холода и тепла или гуморов), был также и медицинский термин, с тем же самым общим значением - специфического смешения качеств. 

 "Temperamentum" был связанным термином, и оба они могли применяться как к твердостям тела ( состоящего в конечном счете из элементов), так и к его гуморам ( принципиально характеризуемым их элементарными качествами). 

Фундаментальная истина греческой теории заключалась в том, что здоровье есть баланс качеств, в то время как болезнь - их разбалансированное состояние.  

Чтобы таргетировать свою аудиторию в точке контакта между обеими дисциплинами, оскфордский учитель выделял пассаж из Исагогики ибн Исхака (Johannitius), где говорилось, что у тела имеется три качества - здоровье, болезнь и нейтральное состояние. (10) 

Здесь есть ряд вещей, которым нужно уделить внимание.

Во-первых, это отсыл к галеновским искусствам медицины - "Tegni". Исагогика повсеместно рассматривалась как введение в Tegni, как краткое изложение Галена, (в качестве дани признания) отцу-основателю принципов медицины. Следовательно здесь представлялись необходимыми дальнейшие изыскания, для лучшего разъяснения и понимания теории медицины и ее принципов; в какой то момент тринадцатого столетия, Tegni дополнило учебник медицины, Артицеллу, что повлекло дискуссии о здоровье, болезни и нейтральном состоянии, которые вызывали нескончаемые проблемы у учителей философии.

  Во вторых, этот пассаж касался медицинских определений здоровья, заболевания и нейтральности, основывающихся на философских и, одновременно, подчиненных медицинских аксиомах, связанных с сочетанием качеств:

 " Здоровье является темпераментом совершенствования природных существ в соответствии с естественным ходом вещей; заболевание является расстройством, (дистемперацией), внешним естественному ходу вещей, производящим ощутимые (различаемые) поражения" (23).

 Здесь "темперамент","природные существа", и "естественный ход вещей" являются базовыми терминами в медицинской традиции и оксфордские ученики свободных искусств приобщались к ним.  В-третьих, приведенный пассаж являлся цитатой из Артицеллы.  Для оксфордской глоссы было характерно то, что она включала обширные постиллы от известных комментаторов, или авторов, таких как Альфред Сарешельский, Боэций или как здесь, ибн Ицхак.

 Но последние не были, в некотором смысле "постоянными членами" окфордских глосс, в отличии от множества постиллов, начинающихся с анонима "Комментатор".

 То есть эти постиллы, не появляются, как цитаты известных авторов, так же регулярно как те (анонимные) во всех рукописях, их местоположение часто не привязано к определенному месту текста, и часто они предваряются маленьким рисунком головы, или другим гротеском ( по крайней мере в одном случае, голова и хвост служат кавычками).

 И, как правило, они гораздо точнее, чем переданные в устной форме, то есть чем постиллы, которые происходят из лекций ( и содержат ошибки, характерные для передачи на слух). Это выглядит почти как если бы эти обширные постиллы были студенческой "домашней работой", списанной с какого-либо образца.

 Другие цитаты, включенные под именем Johannitius ( с вариациями

"Iohanicius", "Ioanicius" и "Ionicius"), также цитируют Артицеллу, и, очевидно, нет причин сомневаться в том, что в тринадцатом веке, в Оксфорде, текст был в свободном доступе.

 Замечания ибн Ицхака о четырех возрастах, также имели своей целью не только дидактическое "познай самого себя", но включая сочетания качеств, "complexional", предписанные каждому возрасту, обеспечивали тем самым студента одним из основных принципов учения о гигиенических режимах - самой предпочтительной формой врачебной практики.

 Студент узнавал, что подростковый возраст продолжается до 25 го года и в своем сочетании качеств является горячим и влажным, что возраст молодости заканчивается в 35 или 40 и характеризуется горячим и сухим, что холодная и сухая зрелость продолжается до 50 или 60, и что в старость маркируется накоплением флегмы, также знал как управляться с диетой, питьем, сном, упражнениями и другими не-натуральными процессами, каждый из которых имеет свое собственное сочетание качеств, "complexion", или воздействие на complexion пациента, в каждом его возрасте (24). Оксфордский студент также, например, узнавал от ибн Ицхака, что сон охлаждает и увлажняет тело снаружи, но нагревает изнутри, в то время как пробуждение имеет дополнительный эффект, иссушая тело изнутри (25).

 Кое что из медицинского контента оксфордских глосс происходит от Авиценны. Очень многие постиллы во всех манускриптах начинаются со знака, который является абревиатурой слова "комментатор". Как правило этот комментатор анонимный, в отличие от Альфреда Сарошельского или Боэция, и в некоторых случаях, это, должно быть Аверроэс.

Оба арабских автора комментировали природные труды Аристотеля, но огромный медицинский трактат Авиценны, "Канон", в принципе был доступен, поскольку переведен в одинадцатом веке Герардом Кремонским, в то время как "Система" ("Colliget", "Куллийят") Аверроэса не была переведена до тринадцатого века, то есть, конечно, позже того, как некоторые из этих рукописей уже были написаны.

 Поэтому, похожее ( то есть включение в комментарии анонимного "Комментатора") произошло и с Авиценной, учитывая, что оксфордские преподаватели в своих глоссах указывали на кардинальную точку, в которой аксиомы натуральной философии передаются медицине. 

  Первые элементарные качества являлись первичными принципами для здоровья и болезни, зарождения и уничтожения, роста и убывания, и сна и бодрствования; "проксимальные" принципы здоровья и болезни ( более непосредственно касающияся врача) были исключительно пропорциями этих качеств в гуморах.

 Непосредственный врачебный интерес к жизни и смерти, представлял полностью медицинский концепт "радикального сочетания качеств", " ("radical complexion"), описание которого представленно здесь довольно подробно. "Radical complexion"  - здесь был тем, что историки называют "радикальной влагой" - Humidum Radicale (26). Но постиллы, в рукописях не разрабатывают концепт в этом направлении.

Тем не менее, они продолжают детальное обсуждение этого медицинского концепта. Очень характерным для этих постиллов является то, что они часто состояли из серии глосс, к какой-либо лемме в тексте, и каждая начиналась с фразы vel sic, (или "таким образом").

 Это были альтернативные объяснения, превратно истолковывающие  термин Humidum Radicale, который они поясняли, и временами они сильно отличались от своего предшественника ( Авиценны), грамматически, философски и текстуально. 

Некоторые из этих альтернативных "vel sic",  объясняют радикальнуя влагу, как будто говорят "на разных языках", давая понять, что "радикальное сочетание качеств" («radical complexion») является "проксимальным" принципом жизни и представляет из себя тепло и гумор, смешанные в такой пропорции, что обрели своего рода способность, которая делает возможным соединиться с Душой и выполнять ее функции. (27). 

Для студента, который еще не стал философом, это были довольно глубокие воды теоретической медицины.

 Доктрина сочетания качеств была настолько фундаментальной материей, что смогла объяснять внутреннюю работу частей тела, и была подхвачена и развита многотрудным способом (11) у Джентиле де Фолиньо и других в следующие несколько лет; их корни залегают не в галеновских опытах с мозгом, нервами и мышцами, но в медицинских теориях, закодированных под Авиценну.

 

1. 2 О различии между Душой и Духом

Пожалуй, единственным постоянным членом большой группы текстов, из составляющих учебники натуральной философии, про которые было известно, что они написаны не Аристотелем, был короткий текст "De differentia spiritus et anime" (28). Современное значение этой работы в том, что она показывает, как случилось, что греческая философская доктрина была признана в христианском обществе.

То, что эта работа была известна еще не благодаря известности Аристотеля, и все же была включена в  учебный курс философии, почти целиком аристотелевский, показывает, что ее значение было в те времена общепризнанным.

 Христианин знал из своей Библии и от отцов Церкви, что "дух" может быть дыханием Бога, которое, вероятно, он вдохнул в Адама. Или носиться над водами. Или быть ипостасью Троицы.

Намного менее определенно, он знал о том, что душа является нетленной частью человека.

  Но греческая философия и медицинские доктрины души и духа принесли с собой большой багаж коннотаций, которые в своем большинстве были физическими и имели очень мало общего с библейским и святотеческим учением. Конечно, история усвоения греческих терминов и мысли начинается в истории церкви раньше, но, очевидно, главный шаг был сделан когда труды Аристотеля, по большей части неизвестные Западу после падения Рима, внезапно становятся известными, в конце двенадцатого века.

 "De differentia spiritus et anime" была написана Куста ибн Лукка, сирийским христианином, в Багдаде, примерно в 870 г. Он использовал греческие медицинские и философские источники (29), чтобы ответить на вопрос, заданный ему его влиятельным другом, и его текст представляет одну из ранних средневековых практик создания переводов античных трудов.

 Арабский текст Кусты, был переведен в 1130 году на латынь Иоанном Севильским, по настоянию Раймонда, архиепископа Толедо ( Raymond of Toledo), который, как мы можем предположить, был заинтересован в знании о религиозном, философском и медицинском использовании терминов духа и души.

  Таким образом, мы имеем дело с тремя уровнями этого текста: с тем, что Куста выбирал из античных трудов; с тем, что Иоанн сделал из него на латыни, что, вероятно, сделало его менее утонченным в своей технической терминологии, чем арабский оригинал Кусты; и с тем, как это было истолковано оксфордскими мастерами второй половины тринадцатого столетия. 

 

1.2.1 Accessus ad auctores

Таким образом, оксфордская глосса, в привязке к учебной аудитории, выполняла множество функций.

 Во-первых она служила введением в текст Кусты. В школах Запада было общепринятым, следуя Александрийскому шаблону предварять текст  "accessus ad auctores", хорошим примером чего может служить уже комментарий Иоанна Александрийского ( John of Alexandria (fl. 600–42)) к " De sectis" Галена.

"Accessus" Иоанна представлял ряд вопросов, которые должны были удерживать ученики, взявшись за чтение нового текста, вопросов, ответы на которые должны были помочь им глубже вникнуть в его философскую (intellectual) суть.

 Его фрагмент сохранился в тринадцатом веке, в типовой глоссе, привязанной к названию труда, в которой оксфордские мастера, чтобы прояснить намерение автора, указывают, что таковым было уяснить для себя различие между душой и духом (30).

 Но во второй половине тринадцатого века, времени когда работы Аристотеля стали более известными, более популярным становится accessus, который основывался на четырех аристотелевских причинах, и поэтому, такие (разные) вопросы как намерение (интенция) автора и назначение его работы, охватывались обсуждением (единой) конечной причины его работы.

  Материальной причиной часто выступал предмет изучаемый в книге, поэтому, например, медицинские тексты, как часто указывали, имеют своей материальной причиной человеческое тело

 (31). Формальная (сущностная) причина относилась к разбивке работы на части, и их процедурным модусам, и действующей причиной был сам автор (правильно названный по имени) в акте своего письма.

 Поэтому, там где Куста говорит, что он есть такой писатель, который пишет путем извлечения из античных авторов, оксфордская глосса идентифицирует это с действующей и материальной причиной текста Кусты.  (32).

 Там где Куста указывает, что пишет он с величайшей краткостью (потому что знает, насколько занят его друг), оксфордская глосса идентифицирует "maxima brevitate" с формальной (сущностной) причиной текста, тем, что объясняет его форму и размер (33).

  «Я считаю, что удовлетворил ваши пожелания», говорит Куста, и глосса поясняет его слова - "И здесь он касается конечной причины", указывая, что назначением его работы было удовлетворить просьбу ( отвечать требованиям) друга (34).

 

1.2.2 Технические термины

Одной из наиболее важных функций обычной глоссы было пояснение темных мест текста. Очень часто, там где в тексте было только местоимение, глосса, чтобы исключить двусмысленное толкование, предоставляла существительное. Так же использовались и прилагательные. Другие неясности возникали из специфического употребления известных терминов, или из присутствия неизвестных, как, например, транслитерации с арабского. Поэтому, когда Куста по видимому говорит, что дух переносится из сердца в тело " в  "assurianet", то есть в венах пульса", в его словах, в Оксфорде тринадцатого века, была обнаруженна неясность, поскольку здесь "вены пульса" гораздо лучше воспринимались как "артерии", что делало транслитерацию с арабского излишней  (35). 

 Но «артерия», сама по себе была техническим термином, и нуждалась в объяснении окфордской глоссы, в частности потому, что трахея называлась "твердой артерией" и переносила воздух, а не дух (36). Однако, «артерия» была также и техническим медицинским термином, который отменял устаревшую и нескладную "пульсирующую вену", и его использовал ( специально различив с "пульсирующей веной") Адам Бакфельдский, когда писал, скорее, в философской, чем в медицинской манере (37).

Одна из глосс имела нетрадиционно обширную постиллу, в которой пояснялось, что означает "артерия" как технический медицинский термин ( который включал, согласно глоссе, "артерию голоса", известную также как "твердая артерия", или у нас как трахея)  (38).

 Другая неясность была связана с нервами. Содержание глоссы указывает на то, что Куста не упоминает о нервах, которые бы служили чувству осязания, поскольку последнее, есть чувство тела как целого, а не только отдельного органа. Также он не связывает с нервами чувство запаха, возможно потому, что головной мозг сам по себе считался орудием обоняния. (39).

 На самом деле, глосса пытается справиться с исторически сложившейся путаницой со словом "nervus". Это слово, которое использовалось в латыни для любой волокнистой структуры, было подогнано под греческий "нейрон". Когда александрийцы обнаружили, моторные и сенсорные нервы, они использовали нейрон в специальном смысле, и привнесли в латинский "nervus" оба значения, распознаваемые в зависимости от контекста. Но картина была спутана тем, что Аристотель, которому ничего не было известно о нервной системе, описывал жилистые (мускульные) волокна сердца. Они появились на латыни как "nervi", и были использованы как доказательство теми, кто утверждал, что Аристотель знал о нервах и указывал, что они происходят из сердца.

 Латинский перевод арабского парафраза галеновского "De usu

partium", также содержит "nervi" в сердце, что, очевидно, закрепляло это псевдо - аристотелевское воззрение.

 Глосса подробно рассказывает о разграничении у Кусты твердых (то есть жилистых, мускулистых) и мягких нервов, которые, как в ней сказано, являются полыми и переносят из мозга животный ( то есть "одушевляющий, анимал" - ДС) дух; этим она пытается загладить вынужденное расхождение с Аристотелем, у которого, как можно было (уже тогда) убедиться из его новых переводов, никаких нервов в головном мозге нет.

 

1.2.3 Восславленный Гиппократ

Глосса обращает внимание студентов на противоречивость во взглядах, несогласованность медиков по целому ряду вопросов. Похоже, ничего, из первоначальных знаний для студента по медицине не может быть принято как само собой разумеющееся, даже слово "хирургия" нуждается в разъяснении. 

 Не вдаваясь в подробности, рассмотрим поочередно ряд тем, обсуждаемых в латинском тексте Иоанна. Первая является репутацией Гиппократа, как отца-основателя медицины. Затем следует большая группа вопросов, касающихся природы духов и действий души.

 Обычно оксфордский учитель мог заимствовать у своих современников - медиков дополнительные детали, которых не было в комментируемом им тексте Кусты ибн Лукка.

Там, где Куста обращается к "самому восславленному Гиппократу", это вероятно, было исключительно гоноративом - единственному основателю медицины, которого, как известно, примирил с Платоном Гален. Иоанн Александрийский, комментируя из раннего Средневековья галеновские "De sectis", также называет Гиппократа "gloriosus".

 Но кроме этого своего назначения, термин призывал оксфордского учителя, вернуться к точному его расположению в тексте у самого Гиппократа. Этим текстом, как полагал автор, были "Прогнозы", где сам Гиппократ использовал термин "gloria" для обозначения обретения исскуства применять техники прогнозирования:  для оксфордского комментатора Гиппократ был "восславленным" постольку, поскольку он владел техникой прогнозирования. (42).

 Средневековые доктора были весьма восприимчивы к механизмам формирования полезного им имиджа, и к вытекающим из него гонорарам, и кажется, они усматривали в "славе" Гиппократа ту, которой добивались сами.

Образ прогнозирующего врача поднимающего колбу с мочой на просвет, был практически торговым знаком средневекового доктора, и его рекламным стендом, указывающим зрителям, что врач может истолковывать прошое, настоящее и будущее состояния пациента.

 "Прогнозы" Гиппократа были важной частью средневекового медицинского учебника, Артицеллы, и некоторые из техник, содержащихся в них, были закреплены в ней как учебные, наряду с другими сведениями, рассеянным по греческим рукописям, собранным византийским врачом Феофилом Протоспафариусом ( Theophilus Protospatharius ок. 7 го века) в его трактате об использовании мочи для прогнозирования "De Urinis". Он тоже был частью Артиселлы, и это еще раз показывает, что, вероятно, эти короткие работы, включенные в собрание, были знакомы учителям философии. 

 

1.2.4 Сердце, Дух и Пульс

Второй вопрос, имеющий отношение как к философии, так и к медицине, был связан с желудочками сердца, был очень важным, потому что относился к "подаче" духа. Причина по которой Аристотель утверждал, что сердце имеет три камеры, а Гален, что только две, в средние века стала темой для множества диспутов.

 Однако Куста, пишущий "с величайшей краткостью", не упоминает об этом положении у Аристотеля. Вместо этого, он говорит о достохвальных философах и медиках, искушенных в "хирургии живых тел", которые считали, что сердце имеет два желудочка. Он также использует термин "хирургия" для диссекций и вивисекций, как Гален использовал его в "Назначении частей тела", поэтому для него "хирургия" может означать нечто более близкое к "диссекции". Если так, то это может у него быть повторением старой истории об александрийцах - Герофиле и Эрасистрате, подвергающих вивисекции осужденных преступников, тем более, что он подчеркивает это словами "в живых телах", которые были бы излишними, если бы речь шла о "хирургии" в нашем смысле. (43).

 Но в отличие от Кусты, оксфордская глосса предоставляет точное место этого положения у Аристотеля ( 44 "О сне и бодрствовании") и разъясняет, что Куста, замалчивая его, противоречит Аристотелю. В глоссе также дается решение этой проблемы ( в том, что медики принимают средний и левый желудочек, как единую полость сердца), предложенное Альфредом Сарешельским в его "О движениях сердца" ( De motu cordis) (45). Книги с этим названием становятся в средние века почти что литературным жанром именно потому, что они касались важнейшей проблемы, которую мы здесь рассматриваем - локализации и природы души и духа. "De motu cordis" Альфреда становится в некоторых университетах уставнЫм учебником  (46).

 Во-вторых, витальный дух, зарожденный в одном из двух сердечных желудочков, согласно Кусте переносился в "венах пульса" во все тело, производя жизнь, дыхание и пульс.

 Оксфордская глосса указывает, что пульс имеет важное медицинское значение, ибо врачи постигают в нем движение сердца и артерий, которое охлаждает врожденное тепло и выносит дымные отходы (47).

Текст Кусты уделяет здесь большее внимание медицине. чем глосса: он говорит, что сердечные сокращения и расширения производят "пульс во всем теле", и что этот пульс свидетельствует о состоянии сердца, и его особенных страданиях, либо причиненных соседствующими частями, либо исходящих из его собственной природы (48).

Диагностика по пульсу была медицинским, а не философским эпизодом, и в нем Куста отражает свои медицинские античные источники. Философам надлежало знать - что есть то, что делает пульс предсказывающим ( 49 поскольку "пульс отображает страсти" - pulsus ostendit passiones), но глосса не вдается в технические подробности, ограничиваясь замечанием, что некоторые аспекты пульса имеют значимость у медиков. (50)

В отличие от этого прогностического значения у медиков, для философа пульс был " не более чем повышением и понижением пульсирующей вены" (51), что простирается по всему телу  (52).

 

1.2.5. Головной мозг

Особенно подробно оксфордская глосса сообщает о том - что произошло с текстом Кусты, в той части, где он описывает как витальный дух, зарожденный в сердце и переданный в артериях, превращается в головном мозге в животный (одушевляющий - animal) дух и пронизывает мозговые желудочки.

  Вопрос ( переформулированный глоссой - ДС) стоял о том, какая из способностей души, осуществляется - в каком из желудочков мозга. Если Адам Бакфельдский ограничивался характерным для него цитированием лемм и разбиением текста на соответствующие им части, то окфордская глосса уделяет внимание медицинским мнениям об этой теме, больше чем всем остальным темам вместе взятым.

 Текст Кусты указывает, что мозг состоит из двух частей, и этими частями являются задняя и передняя. Передняя часть содержит два желудочка, соединенных общим центральным пространством. Задняя часть головного мозга содержит один желудочек и также сообщается со срединным общим пространством. Контроль доступа для духа в эти желудочки осуществляет червеобразное тело, которое своими движениями открывает и закрывает входы в мозговые желудочки.  (53).

 Гален утверждал, что тыльная часть мозга, является твердой, и следовательно, пригодна для памяти и возникновения движения, а мягкая передняя материя головного мозга подходит для чувственного восприятия, но он ничего не говорит о "червяке". (12)

В тексте Кусты отражена галеновская общая схема локализации умственных способностей, но это не проясняет - откуда взялись эти, скорее, всецело медицинские, чем философские подробности. Как не понятно и то, каким путем натурфилософы пришли здесь к несогласию с врачами, поскольку у Аристотеля силы (способности) души осуществляются в сердце, и головной мозг служит, главным образом, для того, чтобы остудить сердце. (13)

Текст Кусты описывает, как витальный дух, посланный пульсом от сплетение сосудов, расположенного ниже  ( внизу) головного мозга в один из передних желудочков, пройдя в нем дополнительную очистку, становится еще более утонченным, что превращает его в животный (одушевляющий) дух. Будучи таковым, он становится "подогнанным" для принятия способностей души.

 Объяснив, что "пульс" означает здесь "пульсирующую вену", оксфордская глосса прибавляет, что дух очищается с помощью разумной силы души (virtute intellectiva), но врачи считают, что только с помощью ее мыслительной способности (virtute cogitativa) (55).

  Там, где Куста говорит, что очищение делает дух "пригодным" чтобы принять способности души, глосса объясняет, что медики считают, что то, что получает от души дух, является рациональной, мыслительной и предсказательной (intellectivam et cogitativam et providentam) способностями, в то время как философы (naturales) считают, что дух получает от души  чувственные (sensitivam) способности (56).

 Одновременно, глосса со всей определенностью дает понять, что локализация способностей внутри мозговых желудочков, посредством движений духа ( контроль их "червяком") есть полностью медицинское дело. По крайней мере в случае памяти, это в общих чертах соотносится с тем, что говорится в тексте Кусты, поскольку он характеризует память как возможную только тогда, когда червь своим движением открывает вход в задний желудочек.

 Глосса сообщает также, что согласно медицинскому воззрению, память, в тыльном желудочке, расцветает ("flourishes" - лат. "viget") в двух смыслах - пополняя запас образов увиденных вещей, и совершенствуя возможность вызывать их по желанию (57).

  В продолжении своей глоссы, оксфордский учитель уведомляет своих студентов, что врачи помещают способность к умозаключению (power of reason) в "срединный" желудочек, то есть общее пространство, которое разделяют все три. И что врачи утвердают это потому, что эта способность утрачивается в случае, когда этот желудочек поврежден. (58)

Коротко говоря, Куста взял значительную часть своего материала из медицинских источников; некоторые из них были классическими (которые он цитирует), и, очевидно, другие - которые были более ему современными, содержали доктрину желудочков головного мозга.

 Утверждая, что доктрина эта - медицинская, оксфордские naturales свели их воедино, и в процессе обучения, как видно из содержания глоссы, испытывали необходимость дистанцировать эту доктрину от философии. Однако, они делают это обращаясь не к отцам -основателям медицины, но к своим современникам.

 Фраза "secundum medicos" ( по мнению медиков), которую они используют здесь поразительно часто - это только мимолетный взгляд на иную дисциплину, но не более того: она не служит переходом к диспутам об этих вопросах, характерным для позднего Средневековья, которые, вероятно, стали отличительной особенностью  на университетских факультетах, только после того, как медицинские факультеты были официально зарегистрированны в университетской корпорации. (59) 

.2. Инкорпорация и преподавание

Это возвращает нас к вопросу инкорпорации. То, что мастера в Париже называли своим консорциумом было официальной, признанной светскими властями группировкой преподавателей, с привилегиями гильдии (60). Мастера могли составлять уставы, избирать на должности, в том числе и проктора, и пользоваться корпоративной печатью.

 Как гильдия учителей они сами решали как и чему учить; как медицинские учителя, они выбирали себе великих авторитетов, и, если коротко, сами решали что такое медицина, и чем она должна быть. Присутствовало, конечно, сильное влияние Солерно и южных университетов, где медицина изучалась наравне с  искусствами, но как гильдия, торгующая знаниями, медицина в Париже - и, как мы полагаем, в Оксфорде - была полностью самоопределяющейся.

 Это было перенесено на отношения между медициной, свободными искусствами и техниками обучения в аудитории. К середине тринадцатого века, мастера искусств решали из чего должен состоять курс обучения искусствам.

 Из сравнительно ранней датировки, видно, что в Оксфордском курсе искусств, натуральной философии надлежало исследовать аристотелевские труды о природе, приближаясь к той последовательности, в какой это происходило Ликее, и переданной от ученых мужей Александрии и Византии. Возможно, что таким же образом эти курсы замышлялись и в Париже, но им не могли обучать из-за запретов в 1210 и 1215.

 Однако, к 1250-м аристотелевская философия становится основной частью  завершающего курса искусств, и обязательной учебной литературой для бакалавров, уповающих на звание мастера.

 Следовательно, натуральная философия выполняла функцию квалификационного отбора для включения индивида в консорциум мастеров, а также для признания его мастером ( чтобы стать учителем он должен был также удовлетворять требованиям канцлера епископа (61) - подробно об этой должности см. в "Случай Вилановы" Джозефа Зиглера - ДС)

 Из вышесказанного становится понятным, что каковы бы ни были внутренние достоинства аристотелевской философии в рамках университетской корпорации ее главной функцией было обеспечить корпус знаний, для экзаменовки кандидата. Это было точкой согласованности учителей о том, какой должна быть учебная программа по философии. Но эта согласованность касалась не только книг, которые должны были стать основой программы, но и о том, что должно быть дано в лекционном курсе. Эти согласованные пояснения, которые давали в лекциях разные учителя разным студентам Оксфорда, были по существу - одними и теми же во всех случаях (62)

Поэтому не все средневековое образование было вопросом о самостоятельном включении мастером своей личной интерпретации текста в какую-либо часть учебного процесса.  На самом деле, такое, очевидно могло происходить, только с поздними общеизвестными комментариями великих учителей, таких как Аквинский в философии и Джентиле да Фолиньо (Gentile da Foligno (died 18 June 1348) в медицине. Их комментарии, одновременно, содержат характерные признаки реальных диспутов, и личного решения спорных вопросов: если, например, Джентиле не находил известного, противостоящего ему мнения, у реального оппонента, он вкладывал его в уста виртуального собеседника, и обычно для этого служила фигура ученика. (63).

 

Более ранние экспозиции у преподавателей, таких как Адам Бакфельдский (о различии между экспозицией и комментарием у Бакфельдского см выше - ДС) не являются личными в таком же смысле, поскольку они были обусловлены структурой текста. Самые ранние комментарии, такие как у Альфреда Сарошельского, опять-таки отличаются (от обоих случаев - как от "экспозиций" Адама Бакфельдского, так и от комментариев Аквинского и да-Фолиньо ): они были собранием глосс, которые хотя и поясняли темные моменты текста и привносили иные воззрения, но не размечали логическую морфологию текста через экспозицию ( как Бакфельдский) и не решали спорные моменты в диспутах ( как комментарии " великих учиетелей")  (64).

 Но оба, и Альфред и Адам, своими комментариями предоставили материал, который смог войти в общую глоссу. По факту, она не была несходной в своей структуре и функции с альфредовским "комментарием", и не предоставляла ни экспозиции логики текста, ни персонального решения спорных вопросов. Но она была тем, что в те времена именовалось как "Disciplina", то есть тем, что должно быть передано от мастера ученику.

 Изредка, философские и медицинские комментарии в общих чертах затрагивают механизмы обучения, но делают это в выражениях, которые мало бы что дали мастеру для его личной интерпретации текста. Личные интерпретации как таковые, и каким бы то ни было образом, могли быть предназначенны только для глаз других учителей, но не для рутинного обучения студентов.

 Действительно, то, что передавалось от мастера ученику, напрямую соотносилось с тем, что "гильдии" мастеров искусств, или медиков утверждали о своем профессиональном предмете.

Философия была тем, что писал Аристотель, а медицина сводилась к трудам Гиппократа, Галена и Авиценны: только они имели авторитет и востребовалось только то, что служило средством для их понимания, но не личные воззрения современников, неправомочных по принципу.

 

3. Теория обучения

В те времена "disciplina" означала точное истолкование античного знания. Общие дискуссии о нем были сосредоточены на том как (и кем) оно передана, но не как оно может варьировать.  ( то есть изменяться в зависимости от промежуточных звеньев и в зависимости от истолкования - ДС)

 В общей глоссе на " De differentia spiritus et anime" передача "disciplina" обсуждается в контексте физического движения в целом, и в особенности, вызываемых душой. Как душа движет телом? Это не естественное движение, подобное падающему камню, но движение произвольное, как от мастера к мастеру (sicut magistrum in magistro - 65) 

Этим контекстом является дискуссия Кусты - как движение тела может быть вызвано душой; например, страхом или ненавистью в душе. Это что-то вроде аристотелевских доводов о "недвижимом движителе", по которым животное, например, может разыскивать то, что для него есть благо, или избегать вреда, по причине предрасположенности в неподвижной душе. Этот движитель души потому недвижимый, что является однонаправленной причиной: животное своими движениями не может, в свою очередь, подвигать им. 

Поэтому, утверждает Куста, состояние или условия бытия мастером - его magisterium - это то, что движет мастером; но его движение не могут изменять его магистериум.

 Magisterium в человеке может быть приравнен к мудрости (wisdom), продолжает Куста, и он есть "первичное совершенство" человека (как рационального животного). "Вторичное совершенство" человека есть применение себя в областях знаний принадлежащих к его магистериуму. Первичным совершенством доктора, является то, что он знает о медицине из ее scientia, и вторичным - включать в свою практику то, что он знает. (66).

 Вещи, познаваемые в рамках магистериума, не являются врожденными, но должны быть выученны; в терминологии Кусты они являются акцидентальными (67) (14 -?)

 Поскольку Коста употребляет термин "magisterium", в общем смысле, как чью-либо подкованность в специальной области знаний, оксфордская глосса более свободно использует этот термин - в значении полномочия или компетентности обучающего мастера, магистра (68).

 Медицинский докторат, из-за его коннотаций с полномочиями вообще, иногда называли магистериумом (69).

 "Magisterium" ( как мудрость) - это мастер, который  перемещает дисциплину в ученика, точно так же как другой ( акцидентальный) "Magisterium", включенный в практику, может привести к искусному созданию искусственного объекта (71)

 Тема обсуждения преподавания в медицине возникает по мере тщательного прочтения Tegni Галена, которое начинается с известного темного изречения о трех модусах преподавания, или обучения медицине. Обычно медики трактовали "Tegni" Галена как рациональную доктрину, составляющую единое тело с  "Афоризмами" Гиппократа, которые она истолковывает, и оба текста оставались фундаментальными в медицинском обучении и в экзаменовке кандидатов.

  "Tegni ", будучи важной частью Артицеллы, сопровождались комментарием Али ибн Ридвана (Ali ibn Ridwan c. 988 - c. 1061).

 Одним из этих трех методов, было "учение", которое, как утверждал Али, есть воздействие учителя на ученика, обогащающее душу последнего. Оно может, говорит Али, происходить прямо, посредством речи, менее непосредственно, в письменной форме, и опосредствованно, в отсутствии учителя, в "prolatio" древних авторов. (72).

 Очевидно, что учитель обучал ученика как осваивать то, что он услышал, и, в конечном счете, как читать книги. Возможно поэтому, обучение включало такие школьные техники как "accessus", кординальные точки, которые следует отыскивать в тексте в ходе его изучения, и которые, однажды освоенные, дают возможность пользоваться ими независимо от учителя. Предельной целью обучения была способность ученика понимать античных ученых мужей непосредственно из книг. Али, следует здесь Галену, в словах, что мы должны исхитриться читать тексты античных авторов так, как будто старые авторы находятся в одной с нами комнате и говорят, обращаясь непосредственно к нам. 

 Гален имел в виду Гиппократа и Аристотеля, которые жили за пятьсот лет или больше до него, и язык которых устарел и часто был темным. Для Али и сам Гален был древним, и писал на языке, который должен был быть полностью переведен на арабский; для студента медика в средневековой учебной аудитории даже сам Али, если и не был подлинно древним, то, в достаточно преклонных годах, и нуждался во "второй смене" языка с арабского на латынь.

Главным здесь было то, что медицинские учителя и ученики чувствовали себя в медицинской традиции, берущей начало в фигуре Гиппократа. Для такого обучения Гиппократу - чтобы слышать его голос - требовалось накопление гигантского аппарата комментариев, начиная с Галена, перевода, тектуальных изысканий и приемов, таких как accessus.

 Все это становится школьными техниками ( classroom devices) с появлением официально признанных школ, будь то Александрийская, Арабская, или самой формализованной - на средневековом инкорпорированном факультете.

Это значит, что то, что мы могли бы назвать теорией преподавания, становится значимым благодаря официальным  обстоятельствам, сложившимся в средневековой классной комнате. То, что Гиппократ вписал в текст, такой как "Афоризмы", принималось как глубокая медицинская мудрость - но, без аргументации, или, выявления физических причин.

 По словам Иоанна, александрийского комментатора галеновских "De sectis", Гиппократ передал семена медицины Галену, который их культивировал и совершенствовал медицину  (73.). Как мы уже видели, Иоанн называл Гиппократа "восславленным" Отцом-основателем Медицины; "De sectis" был первейшим трудом, который заучивался наизусть по учебной программе александрийской школы (74), и, вероятно, сохранил это положение и после пришествия ислама: Гиппократ ( первыше всего) стоит на первом месте. Возможно, следовательно, что обращение Кусты к  гиппократовому великолепию, проистекает из этого источника. Как бы то ни было, Иоанн переходит к объяснению, что вся глубина гиппократовой мудрости слишком глубока для начинающих студентов медиков, и чтобы постичь ее, необходимо старательно читать работы Галена.

После чего он сразу же приступает к изложению  accessus в " "De sectis", указывая на Намерение Автора, Атрибуцию (определение "materia") Текста, Полезность ( "внешняя" целесообразность,  "utility" -то есть по какой причине был написан текст), его Название, Порядок Чтения, Метод Обучения, Количество Частей, и Часть Медицины, к которой он принадлежит.

 "De sectis" были хорошо известны в раннем Средневековье Запада, и несомненно, такие техники, столь явно предназначенные для официальной учебной аудитории, были известны и в тринадцатом веке, когда медицина становится инкорпорированной. 

 Проблема была в том, что Гален, пытаясь объяснить труды Гиппократа в диалектальных (полемических) и физических терминах, вдобавок еще и сам написал громадное разнообразие несходных медицинских материалов, и был очень неудобочитаемым (для ученика) автором. Он не написал формального руководства для ума, но его авторитет был таким, что так или иначе его надлежало приспособить к новым учебным классам.

 Поставленные таким образом проблемы эффективного обучения медицины в ограниченные сроки, адресовались студентам, которые должны были принять дороговизну учебного курса.

 Значительная часть трудов ученых мужей, которые работали над "Новым Галеном" в конце тринадцатого и в начале четырнадцатого столетия, была связана с упорядочиванием работ Галена и аббревиацией к ним. (75). 

 Абстрактные обсуждения природы преподавания в учебной аудитории ( по крайней мере в медицине) становятся более сложными в тринадцатом веке, благодаря учению Аверроэса о единичности интеллекта. 

Аверроэс был известен как великий комментатор Аристотеля (хотя иногда его путали в процессе обучения оксфордских студентов с Авиценной) (76), а перевод и распространение  его медицинского учебника, "Системы" (Colliget), начиная с 1280-х, добавили ему  авторитета еще больше.  (см. примечание переводчика 15)

Дело было в том, что если человечество разделяет единственный и единый вечный интеллект, то в обретении индивидом знания не может быть никакой надлежащей аристотелевской каузальности.

 Джентиле да Фолиньо, великий медицинский комментатор из Перуджа начала четырнадцатого века, не согласился. Знание не распространяется как пожар от возгорания, и учительство есть вопрос о передаче учения, "доктрины", знаний обучающего доктора  - scientia doctoris docentis. (77) Оно отличается как от "scientia" в голове у студента, так и от манеры преподавания.

Но Джентиле был позже, был на юге, и был героическим интерпретатором великого медицинского текста (Канона Авиценны), и поэтому он не мог принадлежать истории  "corpus vetustius" и английской глоссы; но следует отметить, что когда преподавание становится чем-то много бОльшим, чем вопрос о вопросах в диспутах, тогда теория преподавания становится полностью сосредоточенной на дефинициях и доказательствах из наглядности, "quia" и "propter quid". 

  

 4. Выводы

В конце "De longitudine et brevitate vitae" ( "О долготе и краткости жизни") Аристотель, приближаясь к концу того, что мы называем "Parva naturalia", говорит, что он обсуждает темы молодости и старости, жизни и смерти, только затем, чтобы "завершить наш курс изучения животных" (78 - 467b.). 

Это также почти совпадало с концом курса обучения натуральной философии в средние века. ( "почти" - потому что), Здесь Аристотель также обещает отдельно истолковать и растения, и учителя тринадцатого века включили в свои лекции трактат "De plantis" (который признан в следующем столетии не-аристотелевским). 

 В самом конце обещанных в "De longitudine et brevitate vitae" тем о молодости, старости, жизни и смерти (79), он завершает круг своих испытаний в целом, возвращением к теме, которую он затронул в "De sensu et sensato" (первом трактате в "Parva naturalia") - об отношениях между медициной и философией:   

" Наше обсуждение жизни и смерти и родственных тем теперь практически завершено. Но здоровье и болезнь также требуют достойного внимания ученого, а не единственно врача, в той мере, в какой это касается рассмотрения их причин. Ибо мера, в которой эти двое (то есть философ и врач) различаются, и исследуют несходные области, не должна ускользнуть от нас из-за того, что их изыскания, в некоторой степени, совпадают. Ибо врачи культивирования и облагораживания, упоминают натуральную науку, и претендуют на то, что их принципы происходят из нее, в то время как наиболее совершенные исследователи природы, продвигаются в своих исследованиях до тех пор, пока не заканчивают его, обращаясь к медицинским принципам". 

По окончанию курса натуральной философии, у средневекового студента не оставалось никаких сомнений о дисциплинарном статусе медицины. Может она и была подчиненной философии, но шла дальше, начиная там, где философ заканчивал.

Возможно, он видел вокруг себя "врачей культуры и облагораживания", которые в этот момент желали признания медицины высшей дисциплиной на своем собственном факультете. 

В этой цитаты из Аристотеля они имели веское оправдание в мире, где все образованные люди были аристотеликами. 

В выражениях "несходные области " и "совпадающие изыскания", Аристотель, очевидно, полагает, что философ и врач разделяют общую границу, пребывая по обе ее стороны от нее: как показано выше,  средневековая инкорпоративная практика уготавливала и институциональную форму для этого разграничения, в конце концов реализованную, когда врачи смогли учредить в университетах свой собственный факультет. 

 Как видно из первых годов четырнадцатого столетия, врачи сумели изменить свой образ - из корыстных торговцев, греющих руки на болезнях, в строгих воинов схоластической философии.

 Эта глава показывает, что студент мог узнать из философии о медицине, во времена, когда доктора стремились достичь высшей формы институализации; что могло подготовить его для перехода в институциональную медицину, или (особенно в Англии) для практики, основанной на его собственном (как джентельмена культуры и облагораживания) чтении; и какие стратегии смогли найти для себя в аристотелевском корпусе амбициозные профессиональные доктора. 

Примечания автора

 1. (2) "Corpus vetustius" был «старшей» коллекцией трудов Аристотеля, о природе, из пользуемых во второй половине тринадцатого века. Признание его, этапом "освоения" трудов Аристотеля, благодаря его текстуальному контенту, и как игравшего роль учебника, что часто видно из аннотаций, практически не было сегодня принято. см.LACOMBE, George et al. Aristoteles Latinus, Roma, La Libreria dello Stato, 1939-1945, and its Pars Posterior, Cambridge, Cambridge University Press, 1955). ( См. примечание переводчика 3).

2. (4) "Стандартные" - потому что лекции не были индивидуальными интерпретациями отдельных мастеров, но согласовывались аппаратно, подобно "Glossa Ordinaria" к Библии).

Они читали все эти  libri naturales, в последовательности указанной ранними комментаторами, начиная с "Физики", но их кардинальной точкой было "De sensu et sensato" ("О чувственном восприятии"), один из семи коротких трактатов, составляющих "Parva naturalia". 

3. (6) De sensu et sensato 436a.  Аристотель здесь добавляет, что нередко философы заканчивали свои книги обсуждением медицинских принципов, а врачи начинали свои с принципов философских.

4. (21) Поскольку более чем одна дисциплина может быть подчиненной единственной предшествующей дисциплине, классификация для всех тех, что от нее ответвляются, должна быть одной и той же. Адам выражает это сразу же, в своей вводной части "accessus" к "De differentia spiritus et anime", отвечая на первый и важнейший вопрос: "Какой части философии это принадлежит".

5. (29) Куста пользовался платоновскими "Тимеем" и "Федоном", а также работами Аристотеля и Теофраста о душе, включая, несомненно, и  "De anima". Медицинским источником Кусты был Гален, чей труд "имел своей целью привести в соответствие некоторые высказывания самого восславленного Гиппократа и Платона". Очевидно это была работа " De placitis Hippocratis et Platonis" ( «О согласованиях Гиппократа с Платоном", в русскоязычной традиции часто переводится как "О доктринах Гиппократа и Платона" - ДС) Куста также использовал труд Галена «который трактует о процедурах хирургии и функциях частей, вероятно, "О назначении частей тела".

6. Глосса поясняет "хирургию" самым простым образом: "..хирургия - это исскуство лечения ран, и других случайных поражений, поступающих извне" (Sirurgia est ars curandi vulnera et accidentales lesiones venientes ab extra). 

7. Оксфордская глосса упоминает "Prognostics", и это означает, что ее автор был знаком с Артицеллой, в которой был представлен еще один прогностический тест - "О пульсах" автора под именем Филарет ( возможно псевдоним Феофила Протоспафариуса). Но несмотря на это автор глоссы ограничивается вышеприведенным замечанием).

8. (58) Аргументы в пользу функций, локализованных в желудочках, через последствия повреждений,  можно отследить уже у Немезия епископа Емесского, (современника блаженного Августина), который мог пользоваться источником Посидония. Трактат Немезия "О природе человека" был переведен Алфаном I, будущим архиепископом Солернским (Alfanus von Salerno um 1015; † 9. Oktober 10850), во времена его аббатства в Монтекассино, и был достаточно широко известен).

9. (59) Только некоторыми из самых примечательных мест фразы "secundum medicos" - являются: движения сердца и артерий (II, f. 358v); медицинская версия учения о трех полостях сердца  (358v); локализация в головном мозге способности к умозаключениям (360r); локализация мыслительной способности (360v); локализация памяти (360v).

10. (62) Примечательным является единообразие глоссы для "De plantis", "De differentia spiritus et anime" и "Meteorologica").

 

Примечания переводчика

1. Meteorology 1.1, 339a6-9: "Завершив расследование этих вопросов, (громовые удары, смерчи и т д ), давайте затем рассмотрим, что оно нам дало, в отношении метода рассуждения, которому мы здесь будем следовать, и ( сможем ли мы применить его) к животным и растениям, к каждому из них как целому, так и во всех их подробностях. Когда это будет сделано, мы сможем сказать, что в целом, мы выполнили наше первоначальное обещание" - ( вариант перевода мой - Д.С.). 

2. Эти "разрозненность и незаконченность" переводов, могли быть обусловлены также "практической потребностью" в них, практикующих врачей из Солерно, и других южных школ, которые могли переводить приглянувшиеся им пассажи по ходу своей практики, прерывать перевод где захотят и располагать переведенные пассажи, в удобной для их практической деятельности методической последовательности. "...Nancy Siraisi предполагает, что хотя метафизика безусловно считалась необходимой частью выучки искусствам, предписанных будущим врачам,  учителя ( южных школ) несколько пренебрегали этим предметом, ориентируя своих подопечных непосредственно на медицинскую практику. Случай Пьетро д'Абано, падуанской медицинской школы, проявившего особенный интерес к метафизическим вопросам, был, скорее, уникальным...." ( цит по "The Case of  Arnau de Vilanova" Joseph Ziegler 1998 Published in the United States by Oxford University Press Inc., New York ). - Д.С.)

3. "Corpus Vetustius" - одно из самых значительных латинских собраний - включала "Physics", "Meteorologics", "De generatione et corruptione", "De anima", "Parva naturalia", "De caelo", и "Metapysics", как минимум а 1235 -ти переводах, в около 100 манускриптах, выполненных на протяжение 13 (и начала 14) веков).  

4. (8) Роджер Френч, по видимому, ссылается здесь на исследование Faye Getz "Английская медицина в средние века": "Святой Исидор (560 – 636), епископ Севильский, утверждал в своих "Этимологиях" (4.13), что медицина охватывает все другие предметы, в том числе грамматику, риторику, диалектики, арифметику, геометрию, музыку, и астрологию - то есть все дисциплины, которые станут опорными  в учебной программе бакалавров искусств. Но кроме того, Исидор отмечает, что медицина есть "вторичная философия", вероятно, ссылаясь на рассматриваемое здесь аристотелевское замечание: где кончается философия начинается медицина" Getz, Faye Marie стр 48 "Medicine in the English Middle Ages" 1998 Princeton University Press.

5. (9) "Articella" (Исагогика), изначально представляла этот "дайджест", отжатый ибн Исхаком из "Tegni" Галена, но впоследствии, учителя Салерно добавляли к копиям манускрипта "Исагогики", "выжимки" из афоризмов и "Прогнозов" Гиппократа,  Теофила, и другие работы. Это была обычная практика, при составлении многих  "либри натуралис". Поэтому, "Артицелла" смогла в будущем стать более объемной, сохранив название - Д.С.).

6. (10) Этого "нейтрального состояния" не было у Аристотеля. Оно появляется у Галена и имеет свою, достаточно долгую полемическую историю в Средневековье. Историю попыток помирить Аристотеля с Галеном, которая, в конечном счете приведет к "кризису перепроизводства" дефиниций "Нейтрального состояния", и послужит, в частности, крушению рациональных поисков галеновской медицины, в борьбе со старением, и переходу к ренессансной ирациональной алхимической магии. Подробнее об этих полемиках, См. мой перевод с комментариями - "Neitherillnorhealthy" Maaike van der Lugt, 2011- Д.С.)

7. (11) Об этом "многотрудном способе", связанном с многочисленными, растянувшимеся на полтора века, попытками врачей школ Салерно, Падуа, Болоньи, Монпелье, попытками примирить Галена с Аристотелем, читайте мой перевод работы Maaike van der Lugt - "Neither ill nor healthy" Quaderni storici 136 (2011), p. 13-46; Если коротко, эти попытки согласования аристотелевского определения пары прямых противоположностей - здоровья и болезни, которую он привел просто как риторический пример прямых противоположностей, с тройным делением у Галена - на здоровье, болезнь и нейтральное состояние - привели к "кризису перепроизводства" дефиниций - поскольку нужно было согласовывать и "сочетания качеств", для каждой конкретной группы пациентов, и способы их лечения ( галеновские - сохранение, исцеление, предотвращение и укрепление, при удержании соответствующего Аристотелю двоичного деления в средствах лечения - подобным для здорового и противоположным для больного).

Дефиниции и классификационные схемы нарастали как ком, по мере того, как, с одной стороны, входили в оборот новые переводы Аристотеля на латынь с арабского, и с другой стороны, в университетские программы для медиков, были включены начальные курсы Искусств, уже не только с натурфилософскими трактатами "Парва натуралия", но и с "логическими работами" Аристотеля. В частности, одним из последствий этого "кризиса перепроизводства", было то, что в медицине продления возраста Ренессанса, многие практические врачи отказываются от рассмотрения старения с точки зрения "сочетания качеств гуморов", и переходят к концепту "конкретной формы", находимой для каждого только опытным путем, в результате чего, релятивистская и индивидуальная, но рациональная медицина сочетания качеств Галена, меняется на оккультную, пограничную с магией и алхимией - Д.С.). 

8. (12)  Этот момент о "червеобразном теле" у Галена, как и о его представлениях о локализации, является предметом спора у современных исследователей. Подробнее с проблемой можно ознакомиться в эссе Кристофера Грина " Где берет начало мозговая локализация ментальных способностей" ("Where did the verticular localization of mental faculties come from?" Cristopher D Green  Journal of History of the Behavioral Sciences, Vol. 39(2), 131–142 Spring 2003 - Д.С. ) 

9. (13) Гален описывал три вида духов: 1) натуральная пневма (πνεύμα φυσικόν, spiritus naturalis), регулирующая питание и растительные функции, соотнесенная с печенью, 2) витальная пневма (πνεύμα ζωτικόν, spiritus vitalis) - продукт превращения натуральной пневмы в сердце для производства внутреннего тепла и частично ответственная за базовые эмоции, и 3) психическая пневма  (πνεύμα ψυχικόν, spiritus animalis), которая выходит за пределы сердца и достигая головного мозга превращается в разумных духов. Эти духи мозговых желудочков ( или "полостей" у Галена), по Галену, действуют как физические орудия души, и поэтому "истинным местом души должен быть мозг". Гален рассматривал восприятие, познавательную способность и память, как самые значимые функции души, и признавал, что повреждения головного мозга могут воздействовать на рациональное мышление. Тем не менее, он воздержался от локализации, как Нимезий, этих трех различенных функций в различных частях мозга, (только упоминая об их "уместности", "подходящести", "пригодности") и нет никаких свидетельств, что он связывал эти функции с "передним", "срединным" или "задним" желудочками. - ДС - см подробнее "Анатомия и психология в трактате Немезия "О природе человека"" Georgios Panteleakos и др 2013; "Nemesius of Emesa and early brain mapping" Philip van der Eijk 2008).

 10. (14) «Differt ergo species naturalis a specie magisterii, quia species naturalis est substantia et species magisterii accidens est». - Различие между природными видами и видами магистериума, такое что природные виды субстанциальны, в то время как виды магистериума акцидентальные.

Контекст самого Кусты не делает здесь однозначным толкование значения "species", но примечательно то, что Роберт Гроссетест (1170-1253), (учитель Роджера Бэкона, который начал читать курс натуральной философии в Париже в середине, 1440-х как упоминает автор статьи выше), признанный основателем окфордской школы натуральной философии, принял и разработал учение о "species", из неоплатонической концепции эманации. Основным положением в его учении было то, что натуральные объекты распространяют от себя силу на окружающие тела, и "впечатляют" (впечатывают) в них эти "виды","species", которые ответственны за действующую причинность во всем Универсуме. Поэтому оксфордские учителя могли включать в интерпретацию этого места у Кусты, и этот смысл, особенно учитывая то, что, как упоминается выше "действующей причиной текста был сам автор в акте письма" - Д.С.).

Дополнение переводчика.  

В "Этимологии 4.13" Исидор пишет следующее:

"...Начала медицин (De initis edicinae) 1. Кто-нибудь спросит, почему искусство медицины не входит в другие дисциплины, составляющие свободные искусства? Причина этого следующая: эти свободные дисциплины относятся каждая к своему индивидуальному предмету, но медицина имеет дело со всеми. Врач должен знать грамматику, чтобы суметь понять и объяснить то, что он читает. 2 Сходным образом он должен знать риторику, чтобы быть способным суммировать случаи, для своей аргументации. Он должен также знать диалектику, чтобы  тщательно исследовать и излечивать случаи болезней, в соответствие с их причинами. Также и арифметику, чтобы подсчитать количество часов приступов болезни, и их ежедневную периодичность. 3 Точно так же и с геометрией:  зная об особенностях каких-то областей и о местах их расположения, он может наставить человека, чем тому следует озаботиться. Кроме того и музыка не должна быть для него тайной, ибо мы читаем о многих случаях успешного применения этого искусства для больных - как мы читали о Давиде, который спасал  Саула от нечистого духа искусством мелодии. И также врач Асклепиад восстановил некоторым жертвам безумия совершенное здоровье с помощью гармоничных созвучий. 4 Наконец, ему знакома и астрономия, с помощью которой он сможет наблюдать логику звезд и сезонные изменения. Ибо, как говорит один врач, в соответствие с их переменами, наши тела также изменются. 5. Таким образом медицина есть вторичная философия: ибо каждая из дисциплин притязает на человека как целое: философия излечивает душу, медицина - тело..." - вариант перевода мой. Д.С.).